Что делать если вырвали зуб



Данный дом мы прозвали жилищем Хоббита. Он нереально, непередаваемо красив: маленький, с кривенько прилаженной верандой и латаной разномастной крышей, с кучей хлама, приваленного красивой горкой к цементным ступеням, с буйно заросшим садом, и (но!) задорно кудахчущим курятником — восемь пеструшек и серебристый петух, подлинный горец, желтоглазый и горбоклювый. Увидев нас, он в два резвых взмаха взлетает на край частокола, кричит оттуда победно и несомненно, так, что и не возразишь — цух-ру-ху, цух-ру-хууу!
— Ишь, — лишь и нахожу, что ответить ему я.
— И не скажи! — вторит сестра.

Который сутки мечтаю жилищем Хоббита. Пристаю к отцу с расспросами.
— Пап, определи, внезапно он продаётся?
— Ай бала, какое продаётся? Там мать с сыном живут, ей под сто, ему под восемьдесят, но они кого угодно переживут. И по большому счету, для чего тебе данный дом, там одни шизофреники.
— А я чем хуже?
— Балбеска!
А вы думали. Само собой разумеется балбеска.

Рядом со ветхим рынком пристроился дом с высоким шушабандом, каждое окно — образ и подобие неба. Какое-то время завороженно замечаем, борясь с искушением сфотографировать — всё одно красоту не передать, а какой суть множить беззащитное, но позже всё-таки сдаёмся, добываем телефоны.
— Это вы меня снимаете? — подаёт голос кругленькая глазастая старуха.
— Нет, окна.
— Подождите секунду, — она высовывается по пояс, кличет-надрывается куда-то вниз, — Олинка, а Олинка! Иди сюда, твою развалюху фотографируют. Наверно рушится, потому!
— Лучше денег бы на ремонт дали! — слышится из погреба недовольное ворчание.
— Откуда у них деньги? Худые, как багдадские сироты. Самим наверно имеется нечего! — старуха подмигивает нам, радуется своей шутке. — Чьи станете?
— Пашоянц будем.
— Юрика либо Лёвика?
— Юрика.
— Вот таким его не забываю, — высунувшись в окно чуть ли не в полный рост, она водит по бедру ребром ладони.
— Упадёте! — переживаем мы.
— Упадёт она, а как же! — раздаётся из погреба недовольное ворчание.
Сплошное "Не горюй".

На обочине торчат ворота. Без забора. Обходим, чуть сдерживая хохот. То ли деньги кончились, то ли заморачиваться не стали — раз стоят ворота, значит и дураку ясно, что дальше — чужая территория. Навстречу, радостно крякая, семенят утята. Дама, которая вывела их погулять, говорит, как они всем гуртом в маленькую лужу полезли.
— Чуть не поубивали друг друга! — разводит она руками. — Видно, пора к речке водить.
Из-за ворот вылетают три девочки. Бегут к нам изо всех сил.
— Нуник тота, выросли уже утята? — кричит та, что отстаёт.
Нуник тота упирается кулаками в бока.
— Ай ахчи, сколько возможно один и тот же вопрос задавать. В то время, когда последний раз задавали вопросы? Час назад?
— Ага! (хором)
— И что? За час вы думаете они успели бы вырасти.
Девочки без звучно гладят утят. Самая маленькая пробует запрятать своего в карман.
— Положи откуда взяла, — добродушно одёргивает её Нуник тота и оборачивается к нам, — они думают — мы детьми не были, все ходы-выходы не знаем.
Само собой разумеется знаем. Потому к утятам не притрагиваемся. А то внезапно нечаянно унесём. Детство-то до сих пор не отпустило. И вряд ли когда-нибудь уже отпустит.

Отыскала в памяти: в луже на заднем дворе нашего дома роились головастики. Нани нам растолковывала, что они когда-нибудь превратятся в лягушек и ускачут к реке. В случае если кто-то их не выловит и не пошлёт к праотцам раньше времени, — со значением сказала она, сверля жёстким взором переносицы моих младших сестёр. Мою переносицу не сверлила, я день назад на веранде с гусеницей переговоры вела.
— Наша Наринэ — совсем другая девочка, — озабоченно приговаривала нани и наблюдала на меня, как на дурочку.
Ну вы осознали.

Желаю себе дом, как хоббитово жилище. Чтоб увитая виноградом веранда, каменные стенки открытой кладки, огород с ладошку — в три жалкие грядки всякой зелени, ну и малинник, чтоб плодоносил до самого хриплого декабря: собрал горсть ягод, сварил кофе, отрезал кусочек гаты, расположился на скамье, укутавшись в тёплую шаль… На дне ущелья шумит светло синий речка, ветер играется со скрипучей створкой окна — захлопнет-опять отворит, в шушабанде отражается стираный-перестираный подол ветхого неба, пора уже латать, а руки всё никак не дойдут.
— Выстрою таковой дом, буду жить и работать в своё наслаждение, — говорю Сонечке.
— Знатной старая женщина будешь, — окидывает оценивающим взором меня она, — высокая, носастая, в долгом платье, в шерстяных носках. Проснёшься утром, полезешь в телефон — читать отзывы к своему посту, — тут она переходит на дребезжание, передразнивая старую меня, — вуууй, ты взгляни какой коммент данный негодник покинул, пускай моя земля будет на твоей голове, бессовестный! Ага, а данный меня хвалит, на данный момент лайкну.
Смеёмся — взахлёб. Берд — то благословенное место, где нам разрешено быть радостными безудержно и навсегда.

Из дневника моего брата Айка.

Сейчас я ходил за крапивой. Мне весьма понравилось. Но я заболел. Отец принёс конфет, дабы я порадовался, но у меня была такая высокая температура, что я не смог радоваться. Мама приготовила шашлык, но я не стал его имеется. Позже пришла тётя Грета, она поведала о своих проблемах, а мама поведала о своих. Я лежал и слушал.

Сейчас мы игрались во дворе. Внезапно началась бомбёжка. Я побежал домой. Мама мне открыла. Мы с мамой мало подождали. Внезапно постучали. Это был отец. Мама с папой мало поболтали. Мама мысленно проклинала турок.

Сейчас я планировал в школу, но Сонечка заявила, что занятия отменили. Я весьма был рад данной новости. Снег идёт. Кругом покой. Всё молчит так, как словно бы в мире нет людей, и ни при каких обстоятельствах их не было. На улице снег, белый снег. Сонечка пишет в своём дневнике, и я также. Я наблюдаю на падающий снег и пишу. Деревья прекрасные. Всю землю прекрасный.

Сейчас сутки дурака. Я над многими подшутил. Позже отправился к двоюродному брату Айку, мы с ним порисовали. Позже я возвратился домой. Мы с Сонечкой мало поиграли на пианино. Позже мы взглянули фильм. на данный момент падает снег, а мы с Сонечкой опять пишем в свои дневники. Печка трещит и как словно бы нет войны.

Что делать если вырвали зуб

1992 год, брату 8 лет.

Побед большое количество, война одна. И конца ей нет.

Год выдался безумным, большое количество различных поездок. Для меня, клинического домоседа, это большое опробование. Но я держусь, а также, по-моему, справляюсь. Без недоразумений, само собой разумеется, не обходится. Сравнительно не так давно, проснувшись в Тбилиси, спросонья не смогла сообразить, где нахожусь. Ляля уверяет, что ко всем переменам в жизни необходимо относиться с признательностью, по причине того, что они делают нас посильнее.
— А пока набирайся сил, слушай, замечай, записывай, — напутствует она.
Слушаю, замечаю, записываю.

Шереметьево, ожидаю вылета в Тбилиси. Подходит дядечка с пакетом из дьюти-фри. В пакете пара бутылок водки. Удостоверившись, что время до посадки терпит, уходит выпивать кофе.
— Это он водку везёт? — недоумевает сидящая по правую руку от меня пожилая дама.
— Да.
— В Грузию.
— Да.
— Бедный!
*
Прошу Наташу закрывать дверь в номер гостиницы.
— Не переживай, тут не крадут, — отмахивается она.
— Там ноутбук с рукописью. Похитят — не переживу.
— Сделай копию.
— Копия на флэшке. Но я её также вожу с собой. Представь, в случае если самолёт упадёт. Я погибну, но это хорошо. Вся работа пропадёт!
Наташа, невозмутимо:
— Сохрани копию на клауде.
— Для чего?
— А что если самолёт упадёт, ты спасёшься, а ноутбук с флэшкой пропадут! Что тогда делать будешь?
*
Говорю о прекрасной пианистке, умнице-красавице.
— Ляля, внезапно в оркестре твоего мужа имеется подходящий кандидат в женихи?
Ляля, задумчиво:
— Пианистка за скрипача замуж не отправится. В случае если лишь за фаготиста? Поинтересуюсь у мужа, внезапно в его оркестре имеется холостой фаготист.
*
Наташа решила свозить нас на Давид-Гареджа. Предотвратила, что карабкаться на гору полтора часа. И что монастырь охраняют грузинские и азербайджанские пограничники, по причине того, что расположен он на самой границе. По приезду стало известно, что необходимо запастись палкой, по причине того, что на горе большое количество змей. Запаслись палками, обмотались косынками, чтоб не обгореть, двинулись в путь. Наташа бодро взбирается по опалённому солнцем склону, мы с Лялей ковыляем следом, иногда обзывая её Моисеем.
Наташа, хладнокровно:
— ПохОдите так сорок лет, станете несгибаемые, как иудеи.
Ляля, фыркнув:
— Да если бы с армянами такие номера проходили!

Практически вершина, жара, ветер.
Ляля, с большим трудом переводя дыхание:
— Так вот, о турках!
— Ляля, ты кроме того на таковой высоте можешь о них сказать?
— Я же армянка!

Идём по самой кромке границы. Слева Грузия, спуститься по склону практически на метр — будет Азербайджан. Некстати вспоминаю, что забыла вытащить из сумки армянский паспорт. Словно бы услышав мои слова, появляются два азербайджанских пограничника. Впереди тупик, слева отвесная гор, гладкая, без единого выступа. Ляля, суровым шёпотом:
— Я гражданка Грузии, они мне ничего не сделают. Карабкайся, я их отвлеку!
— Как карабкаться? Тут не за что зацепиться.
— Зацепись за свой армянский паспорт!

Пока я безуспешно карабкаюсь, Ляля надрывается:
— Наташа! Наташаааа!
— Ты же ором завлекаешь внимание пограничников! — шиплю я.
— Я напротив отвлекаю! Они так как уверены, что армяне тут шуметь не станут. Лезь давай, скалолазка!
Не помню как, но вскарабкалась.
*
Из Лялиных батумских рассказов:

— Он знал всего три слова: информация, движение и цивилизация. Дабы меня понимал, я, к примеру, сказала — у меня имеется информация.

— Хороший мужчина ни при каких обстоятельствах не скажет нет и ни при каких обстоятельствах не поцарапает бородой!

— Гамлет, из-за чего ты меня не обнимаешь?
— Ибанамат, Ласточка, что я ещё не сказал тебе с утра?

— Не обижайте мою жену, она шизофреничка (хорошим голосом).



— Гамлет, из-за чего я стала твоей женой? Я могла быть…
— Бл.дью ты могла быть, Ласточка. Так что радуйся, что я своевременно на тебе женился!

Счастье пахнет апрельским ветром, скороспелой грозой, криком чижей, ленивым жужжанием пчёл, голосом реки.
Счастье пахнет дымом печи, скрипнувшей створкой чердачного окна, отворённой калиткой, старенькими шторами, пропускающими скудный вечерний свет.
Счастье пахнет домашним хлебом, мягким козьим сыром, холодными сливками, ржавой косичкой авелука, горсточкой похиндза.
Счастье пахнет звёздным небом — глубоким и густым, как будто бы ежевичное варенье, тутовый отвар, терновый сироп. Выйдешь ночью на порог, поймаешь взор небес, задохнешься от восторженного, нестерпимого эмоции узнавания — Аствац джан, вот я, а вот ты, и между нами — никого.
Счастье звучит голосами своих родителей. Каждое слово — луч солнца, глоток воды, перо царь-птицы. Серебряная монета, позвякивающая на дне кувшина с водой. Привязанный к запястью камень-оберег. Дыхание небес.

Мама: — Ливень отдаёт снегом, значит, он с перевала пришёл.
Отец: — Сейчас какое число? Всё правильно, пару дней назад убьёт старухиных козлят. Потому и приходят с перевала снежные дожди. Предостерегают.

Что делать если вырвали зуб

Мама: — Завтра будет ясный сутки.
Я: — Как определила?
Мама: — Видишь, около луны светится прозрачный нимб. Чистый нимб к хорошей погоде, мутный — к непогоде.

Отец: — Значит так: выкапываешь лунку, кидаешь в том направлении горсть компоста, сверху кладёшь картошку — глазами вверх.
Я: — Из-за чего глазами вверх?
Отец: — Чтоб не ослепла!

Мама: — Юр джан, дай мало денег!
Отец: — Эта дама варварски тратит мою пенсию, и имеет наглость ещё деньги просить!

Отец: — Миндаль дорого взяла? Скажи недорого, дабы я смог его имеется!
Мама: — Весьма дорого!

Что делать если вырвали зуб

Отец о пилящей его жене: — Шумит, как мышь, крадущая фундук!

Отец: — Таких клиентов, как у меня, ни у кого больше нет. Первым пришёл шизофреник в стадии ремиссии, вторым — шизофреник в стадии острого психоза, третий оказался совсем глухим, я чуть голос не сорвал, пока растолковал, какие конкретно лекарства ему принимать. Одного клиента насильно затолкали в кабинет — опасается лечения. Другой безногий, но сам пришёл.
Я: — Поведай про шизофреника в психозе.
Отец: — Чего говорить, обычный таковой шизофреник, заглядывает раз в неделю, требует, дабы удалили здоровый зуб.
Я: — А ты чего?
Отец: — Если не удается послать восвояси, ставлю обезболивающий укол и делаю вид, что удалил зуб. Уходит довольный.

Счастье пахнет куцей деревенской дорогой, одиноким кустиком просвирняка, убаюкивающей капелью дождя, скрипучими половицами, на каковые косо ложится утренний робкий свет.
Счастье пахнет домом, где живут отец и мама.

Акунанц Карапет погиб на пороге своего дома. В то время, когда прибежали соседи, он сидел, привалившись плечом к дверному косяку и, уронив на колени руки, наблюдал в тот угол двора, где разорвался боеприпас. Пёс беззвучно скулил в конуре, опасаясь высунуться. Куры, заполошно кудахча, метались вдоль частокола, но при виде людей притихли. Только одна, хрипло кукарекнув, продолжила свой бестолковый бег.
— Поймай и сверни ей шею, — велела старшему внуку Маро.
Тот беспрекословно подчинился*. Выбросил убитую курицу в выгребную яму, сполоснул руки в дождевой бочке — вода перестояла и пахла набрякшим мхом и сыростью. Брезгливо принюхавшись к пальцам, он стёр их о брюки и заспешил в дом. К тому времени младшие братья с бабушкой успели уложить тело Карапета на тахту.

Второй боеприпас разорвался так близко, что подумалось — угодил в дом. Стенки скрипнули и зашатались, на кухне с грохотом опрокинулся посудный шкаф, полиэтилен, которым были обтянуты оконные рамы, не выдержав воздушного удара, треснул и разлетелся в клочья.
— В погреб! — крикнула Маро и вцепилась в плечи покойного. Мальчики решительно отодвинули её — сами справимся. Перетащить Карапета было не сложно — к старости он совсем похудел, шея торчала из ворота рубахи, как будто бы хвостик перезрелой груши — старший внук поморщился, некстати отыскав в памяти хрустнувшую в пальцах шею курицы. Идти было неподалеку: вниз по лестнице и направо с дюжина шагов, но необходимо было торопиться, чтоб не угодить под обстрел. Маро ковыляла за внуками, бормоча под нос проклятия: Чтоб вы превратились в камень, бессовестное племя, чтоб мертвые ваши восстали из могил, но лишь после этого, дабы забрать вас на тот свет! Где это видано беспомощные дома бомбить?

Третий боеприпас разорвался ровно в ту секунду, в то время, когда старший внук захлопнул дверь за псом — тот ворвался в погреб, жалобно скуля, споткнулся о большой порог, пролетел вперёд, въехал ушастой головой в мучной ларь, взвизгнул. Обезумевшие пеструшки бегали по двору, захлёбываясь в хриплом кудахтанье. Взрыв грянул совсем рядом, как будто бы под боком, мигом загасив ужасный куриный крик. Маро упала ничком на землю, внуки попадали рядом, старший в невообразимо долгом прыжке настиг младшего, прикрыл его собой, тот сразу же выполз из-под него — о себе думай! Позже было встал, дабы взглянуть, что там во дворе, но братья не дали — куууда? Младший пихнул их локтем, взял в ответ звонкую затрещину. Маро шикнула, кивнув на покойного — нашли время? Внуки, мгновенно пристыдившись, притихли.

Акунанц Карапет лежал на земляном полу, правая рука была откинута вбок, некомфортно согнутая в локте левая осталась под спиной. Маро прикрыла ему веки, подивившись тому, какие конкретно у него огромные зрачки. Сложила на груди руки, прочно обвязала носовым платком запястья — неизвестно, в то время, когда удастся похоронить, потому лучше заблаговременно сделать всё как положено. Говорят, Мураданц Сатик, которую хватились спустя семь дней, пришлось разламывать окоченевшие руки, в противном случае они не складывались на груди. Не хотелось бы, дабы и с Карапетом так. Рана на виске была совсем маленькой, крови вытекло мало, с три чайных ложки. Придёт же в голову такое — измерять кровь чайными ложками, — мысленно отругала себя Маро, сдернула пояс, обвязала ступни покойного. Накинула жакет ему на ноги, прикрывая расползшееся пятно на штанах — не требуется, дабы внуки видели, как у него отходит моча. Сложив в четыре раза косынку, подвязала челюсть. Смерть страшна не фактом своего существования, а тем, как, глумясь и наслаждаясь, она уродует человеческое тело — ведёт себя, как будто бы тот недостойный соперник, который, добившись своего, потешается над трупом поверженного врага, — думала с горечью Маро.

Пёс плакал, уткнувшись носом в ладонь старшего внука. Тот без звучно гладил его по голове. В то время, когда раздался новый взрыв, сгрёб в объятия, прижал к себе. Пёс звучно набрался воздуха, запричитал совсем по-человечьи, но сразу же притих. Боеприпасы ухали по Берду, тут и там содрогались стенками ветхие каменные дома, вылетали последние стёкла в окнах, сходила с ума домашняя живность. Людской ужас — мешкотный, неподъёмный — одышливо полз по дворам, заполняя собой щели между рядами поленниц, кривенькие дымоходы, чердаки и подполы. Было безнадёжно и тоскливо — так, словно бы враз отключили всё, что дарит надежду.

Маро сидела, привалившись спиной к стенке и наблюдала в тот угол погреба, где лежал Карапет. Всю жизнь враждовали: то он, чиня забор, якобы случайно его опрокидывал на кусты смородины, то она забывала отключить воду и превращала его огород в болото. какое количество раз дело чуть не до драки доходило — Карапет был человеком вспыльчивым, в бешенстве неуправляемым, злым. Замахнётся — думаешь на данный момент ударит. Но он в последнюю секунду сожмёт руку в кулак, уберёт за спину.
— Что же не ударишь? — усмехалась Маро.
Карапет уходил, больно задев её плечом.

Спроси на данный момент — с чего началась вражда, она и не отыщет в памяти. Сперва жили, любой своей семьёй, вроде были радостны. У неё сын, у него сын. в один раз проснулись одинокими — супруг Маро, забрав жену и ребёнка Карапета, уехал восвояси. Берд побурлил и забыл, а Маро с Карапетом как будто бы окаменели. Так и жили, любой со своим несчастьем. Первое время заглядывали друг к другу — излить душу, позже прекратили. Маро быстро забыла обиду мужа — отпускала к нему сына, позже внуков. Карапет ни при каких обстоятельствах больше с женой не общался. И сына редко видел — не забыл ему, что без звучно уехал, не смотря на то, что какой спрос с четырёхлетнего ребёнка. Спустя время он и на Маро ополчился. Она сперва не обращала внимания, позже начала огрызаться. Так и поссорились.

Сыновьям было по тридцать, в то время, когда началась война. Оба ушли на фронт. Оба погибли, пропалив в сердцах своих родителей незаживающие раны. В сутки, в то время, когда это произошло, Карапет пришёл к Маро, домой заходить не решился, просидел на веранде до утра. В то время, когда она вышла — он дремал, положив голову на согнутый локоть. Рукав рубахи полностью промок от слёз. Она села рядом, погладила его по плечу. Он зарыдал через сон. Помирился с женой на похоронах. Ну как помирился. Поплакали, обнявшись — и разошлись.

— Тати, ай тати! — вывел Маро из раздумий внук.
— А? — она пришла в сознание, протёрла тыльной стороной ладони глаза. Взрывы стали дальше и тише, скоро и вовсе умолкнут — возможно будет выйти из укрытия, посчитать живых, похоронить мёртвых.
— Тати! — младший наблюдал на Маро глазами своего отца, потому все над ним и тряслись — и братья, и бабка — уж весьма он напоминал отца, такой же темноглазый и рыже-веснушчатый. — Из-за чего мы не покинули деда Карапета наверху? Всё равняется так как мёртвый.
— Мёртвый либо живой — человек остаётся человеком, — ответила Маро.
Звучно кукарекнул петух, его крик подхватил другой, позже третий. Птица неизменно точно угадывала наступление затишья. Маро встала, отперла дверь погреба. Возможно было выходить — и жить дальше.

* кукарекнувшая курица считается вестником большой беды

Ева у нас полностью городская девочка: маленькие юбки, резковатые духи, наушники, рэп. Нутелла на завтрак, обед и ужин. Рюкзачок со значками, браслеты и другие фенечки. Замечаешь за ней — как она двигается, как поправляет прядь волос, как улыбается — и таешь от восхищения, нежности и любви. Неужто, неужто не редкость такая красота!
Мальчики при виде Евы теряют дар речи. Набравшись смелости, подходят знакомиться. Она фыркает: достали! Ещё бы не достали, в то время, когда по улице идёт такая красивая женщина — тоненькая, высокая, ласковая. Не твоя.

Вот уже полгода, как у Евы первая любовь — бердский хипстер Мамикон. Уехала погостить к бабушке с дедушкой, врубила в наушниках рэп, надела шорты и армейские ботинки, вышла прогуляться. А там он: неотёсанный, в жёваной футболке, солома в волосах. И выражение лица такое, как будто бы он им вражеские пули отражает. В свободное от школьных занятий время.
— Приехала что ли? — поинтересовался как бы между делом Мамикон, не меняя гламурного выражения лица.
— Ты бы хоть мусор из волос вычесал, — снизошла до ответа Ева и отправилась складывать штабелями неискушённый муниципальный красотой бердский молодняк.
— Тебя забыли задать вопрос! — раздалось ей в спину.

Первая любовь в Берде случалась при двух условиях: либо повздорили, либо покалечили друг друга. Мне к примеру влюблённый мальчик сломал нос. За это моя сестра погнула ему всё, что гнулось и не гнулось. Мальчик выжил, а я на веки вечные осталась с горбинкой на и без того немаленьком носу. Таковой вот пожизненный привет от первого кавалера сердца.
За последние тридцать лет в Берд пришла цивилизация. Вместе с интернетом и контейнерами для раздельного мусора она ввела коррективы в отношения парней. Сейчас никто никому булыжником профиль не рихтует. Обходятся малым: обозвал, огрызнулся, наподдал. Максимум — запулил вслед гнилым баклажаном. Разве это любовь? Так, ерунда. Что сделаешь, глобализация, суфражистки, борьба за женские права. Негде бердскому мужику развернуться.

Томимый в тисках современных реалий влюблённый Мамикон, дабы как-то спустить пар, гонял по двору мелкотравчатых собратьев: этого за лимонадом отправит, тому велит за роликами метнуться, одна нога там, другая тут, а то знаешь. Старшие приятели, гогоча, косились то на него, то на наш балкон. Ева слушала рэп, читала Мелкого лорда и ела виноград, закинув свои длиннющие ноги на перила. Мамикон страдал от таковой неприкрытой и наглой красоты и гонял дворовую мелочь с удвоенной силой.
Через несколько недель, в то время, когда стало совсем невмоготу, он отправил гонца.
— У Мамикона разговор к тебе, — доложился гонец. — Лишь он велел, дабы ты те маленькие шорты не натягивала.
Ева надела шорты, спустилась во двор. Поднялась напортив Мамикона, сложила на груди руки.
Мамикон угрюмо молчал.
— Мужик ты либо кто! — зашипела из кустов братва.
Мамикон лениво зевнул, наконец посмотрел на Еву. Глаза у него васильковые, в фиолетовую крапушку. Сам рыжий, веснушек на лице столько, как будто бы полный подсолнух семечек насыпали.
Дурак дураком, — с нежностью поразмыслила Ева.
— В общем, буду краток. Я тебя обожаю! — буркнул Мамикон, и с эмоцией выполненного долга ушёл в кусты — домучивать мелюзгу.

Ева уехала на следующий сутки, покинув ему свой номер телефона.
Трогательно переписываются:
Сейчас зажарили кролика, позже поплавали в водоёме, Гарик чуть не утоп, еле достали, — рапортует Берд.
Сходили с мамой на рэп-концерт. Было душно, но клёво, — отчитывается Ереван.

Что делать если вырвали зуб

Это ты для меня выложила ролик? — умиляется Берд.
Из-за чего для тебя?
"Hi boy" — это же мне?
Ещё чего!
Дмбла. (Балбеска)
От дмбо слышу. Вообще-то там boys, а не boy.

У Ваника хомяк сдох. Думается — опилок переел, — благой вестью даёт о себе знать Берд.
Похоронили? — переживает Ереван.
Ну… как бы да.
В смысле "как бы да"?
Его собака Ваника утащила.
И.
И. и похоронила!

Что делать если вырвали зуб

Любовь — это не только в то время, когда тебя нежно дмблой обзывают. А в то время, когда, находясь куда макар телят не гонял, оберегают от потрясений, привирая про несостоявшиеся хомячьи похороны. По-бердски коряво и неумело, но оберегают.

Приятели мои, если вы видели прекрасный РАМТовский спектакль "Кролик Эдуард", проголосуйте, пожалуйста, за него.
У вас это займёт ровно секунду, а красивый спектакль возьмёт звезду театрала. И весьма, кстати, заслуженно возьмёт.

Что делать если вырвали зуб

greenarine Дневник Наринэ

Latest Month

Page Summary

Статьи по теме